I

И янский ветер треплет мои кудри,
По-над обрывом тянут провода,
А рыжий незнакомец нос напудрил
И метит прямо, где сайгачии стада
Весёлый гонят чин. Уставшая мошка
Не в силах удержаться над одеждой,
Всё это вижу я – полуслепой невежда
И бычью кровь свежую из рожка.

Из нищих кто-то бродит по карманам,
Пора домой, но хорошо стоять
И горлопанить верховым уланам,
И степь следить до самого Ирана.
В развале трав цыганская кровать –
Жилище супротив сырого гроту
Где я живу и получаю рвоту.

Берётся шланг, берутся кран и скрепы,
Чтоб ими шлангу в кране удержать,
Пусть будут брызги, уж и так нелепы
Движенья тех, кто брался размешать
Овечий сыр с вершками простокваши,
Одно, что головой упасть на грудь мамаши
И клясться после, мол, скользил паркет,
Мол, тятя по небрежности вина разлил,
Да много, понимаете ли, пил,
А накануне запрещали свет, как водится,
С семи до девяти.

Но за колоннами седые гувернёры таят почтение.
Процессия идёт. Мой Бэтмен впереди,
За ним спешат купальщицы и я
Бреду с звездою на груди,
А следом графы, капельмейстеры, лекальщицы,
В нарядах тонут сокровенные старухи,
Морщины точат мудрых стариков.
В лампасах Гамлет – шасть! – и был таков.
Глаза блестят, рты замкнуты. Все будто глухи.
Харон явился, верно рассудил. Час пробил!
Климакс наступил!
Лицо моё тотчас съедает пламя,

И остов мраморный гримасою объят,
Погасят свет и гости примут яд.
Как скомкан вечер! Нет, чуть-чуть примят.
Грозят последствия беспутными делами,
Включает счётчик гневный казначей.

Сквозь стены сгинут ртутными парами
Вахтёры с вязкой золотых ключей.
Но пупочки ядрёного гороха к моим услугам –
Можно прикоснуться до так называемого
«ПЛОХО».

Студёный ветер входит в рукава
И топчет беззащитные подмышки,
Седой Просперо подарил мне книжку
И ожерелье из останков льва.

II

Шипел песок, угрюмо поселяне
Шли стороной под гладкий свод скалы.
Слепые угли гасли в котловане,
И ветер гладил тёплый мех золы.

Раздался свист. Судьбина разозлилась,
Движенья не приветствует покой.
«Назад!» - в цепи скитальцев прокатилось.
«Куды?!» - седой герой махал рукой,
Но хладомором на безрыбьи люд косило,
И шастала под шапками парша,
Росла в долинах солодова сила,
И доносилось пение ерша.

Там сквозь нагретый лёд светило счастье,
И путь казался нитью золотой,
Пропущенною в скважину ненастья
Из комнаты. Неведомой рукой.

Подглядывать красиво и не стыдно.
Заполночь обнажились у русья купальщицы
И ту, что было видно, одна из всех
Осталася ничья.
И вышел женский доктор из осоки
И звал её в зелёный кабинет,
Она на тормозе сперва кричала «Нет!»
Но доктор пал, откачивая соки,
И баночки засовывал в жилет.

III

Съедает шустрая синица
С моей ладони чечевицу,
И так хорош на колеснице
Младой татарин Кустанай!
Всё звонче конские копыта
В рысачьей дроби.
Чуть открыта татарка кроткая.
Сердито шептал ей ветер:
«Так и знай!
Я вызвал пламя и навеял
Горячей страсти в горный холод,
Взялися демоны за молот,
Раздули демоны меха!
И я подумал, как бы реял
Пурпурный флаг.
Стоял бы город,
И тот бы город я лелеял,
Пошли б заводы и цеха».

Но смолкли звонкие копыта,
Повозка старая разбита,
Синица клювом бьёт корыто,
А это нравится не всем.
Старик, как жёлтый лист, клюкою
Рисует крест в пыли.
Со мною
Нет никого опять.
Со мною
И чечевицы нет совсем.